«Я не могу играть голодного человека, будучи сытым. Нужно все делать честно»


 Ольга БОГЛЕВСКАЯ

В конце прошлого года в истории отечественной культуры произошел уникальный случай — статус академического присвоили театру одного актера. И ведь заслуженно: днепропетровский муниципальный театр одного актера «Крик» — культурный феномен Украины. Приобрести билет день в день, прорваться сквозь аншлаг практически невозможно, если только вы не приезжий — для таких резервируют несколько мест.

Постановки «Крика» идут в Доме архитектора, где театр — арендатор квадратных метров находится на птичьих правах. Зайди сюда в любой вечер перед спектаклем — картина одна и та же: очередь в кассу, почти сплошь из молодежи, вежливая и тихая, змеится по всему фойе. Билеты раскуплены за месяц до спектакля, но люди таки надеются попасть в зрительный зал. Какой упадок театрального искусства, какая заскорузлость человеческих сердец? Не бывать такому, пока существует театр Михаила МЕЛЬНИКА — его основателя.

Кроме того, что Мельник в соответствии с жанром всегда выходит на сцену один, он, владея всеми основными театральными специализациями, в одиночку создает спектакли от начала до конца: сам пишет инсценировки (как правило, на основе классических произведений), сам ставит спектакли как режиссер, находит к ним музыку и готовит сценографию. Сам гримируется и подбирает костюмы. Своими руками делает реквизит, декорации и театральную машинерию. Не умеет, пожалуй, только управляться со сварочным аппаратом. И даже на ступеньки к крыльцу Дома архитектора народный артист Украины, лауреат Шевченковской премии собственноручно положил шершавую плитку, чтобы обезопасить своих зрителей от неприятностей в гололед. Чтобы людям хотелось идти в театр!

«Спасибо вам за слезы на наших глазах»

Популярность «Крика» удивительна еще и потому, что здесь отнюдь не развлекают. Большинство из 12 поставленных спектаклей — истории глубоко драматичные, экзистенциальные, действующие на психику зрителей как электрический ток. Герои, сыгранные Мельником, всегда обречены на роковые обстоятельства и наделены изрядной долей омерзительности, которая по ходу сюжета, как ни странно, являет и светлую сторону.

За условный общий знаменатель здесь можно взять отчаянную реплику героя повести Достоевского «Кроткая», ставшей основой спектакля «Mollis»: «Видите ли: тут ирония, тут вышла злая ирония судьбы и природы! Мы прокляты, жизнь людей проклята вообще!» Поэтому лиходеи в исполнении Мельника, будь то маньяк из «Парфюмера», совратитель Гумберт из «Лолиты», ревнивец-киллер из «Табу» по мотивам «Крейцеровой сонаты» или же сыноубийца Тарас Бульба из «Кары», предстают не такими уж лиходеями а скорее пешками в шахматной партии между силами добра и зла. И каждой своей работой основатель «Крика» тормошит твою душу, пробуждает дремлющий, неудобный в бытовой жизни инстинкт сострадания. Пресные или приятные, как теплая водичка, сюжеты режиссеру неинтересны.

От титульного спектакля театра — постановки «Грех» по мотивам новелл Михаила Коцюбинского «Intermezzo» и «Что записано в книгу жизни», за которую Михаил Мельник в 2007 г. получил Шевченковскую премию в области театрального искусства, в 2005-м — первое место на Международном театральном форуме «Золотой витязь» в Минске, мороз по коже. И эта постановка отличается от других мощным публицистическим посылом. Притом что в первой, сатирической, части спектакля герой, сбежавший из психбольницы бомж, откровенно смешит публику и, как написали бы в рецензии лет сорок назад, «обличает правящий режим» — власть современной Украины.

Тронувшийся рассудком шут гороховый перемежает свое бессвязное бормотание актуальными политическими анекдотами и едкими замечаниями в адрес соотечественников, загадивших родную землю, наделяет их характеристиками, как то «європейці драні». Костерит народного депутата, который в диком воображении персонажа принял облик огородного пугала. Наконец, жестко критикует текст национального гимна: «Та курчата в яйцях дохнуть, якщо в хаті співати про смерть! Тільки ляжеш, тільки закрив очі, як тут тобі хором: «Ще не вмерла!..» Доспіваємось до того, що один на Говерлі буде співать, сидіть недобитий… Треба мінять слова. Написать, відправить гаранту…» Все смеются. И под этот смех Мельник начинает обволакивать зрителей второй историей — жизни, точнее, смерти не нужной никому, а особенно самой себе, старухи, которую родной сын, обезумевший от нищеты, вышвыривает на мороз, избавляя семью от лишнего рта.

По мере того как спектакль близится к финалу, в полутьме камерного зала нарастает напряжение. Сто пятьдесят взрослых людей — и все либо вытирают слезы, либо сдерживают плач. Самые пронзительные моменты усилены яркими сценическими приемами. Звучит траурная симфоническая музыка; мерный стук камней в мистическом окне-калейдоскопе будто приближает неизбежную развязку; в символическом колодце вскипает вода: даже природа возмущена варварским поступком человека.

«Що, гріх? Так вся земля в гріху! А наша бідність — це не гріхи ситих?» — риторически вопрошает герой. Мать, заживо погребенная под горой предвыборных листовок с обещаниями земного рая, в итоге и оказывается родиной, Украиной.

При всей острой гражданственности спектакля Мельнику удалось сделать самую трудную вещь — не допустить в нем фальшивого пафоса. «Спасибо вам за слезы на наших глазах», — признается зрительница в одной из книг отзывов. Таких книг в театре исписано уже 14. И на каждой странице — «спасибо», «спасибо», «спасибо»…

Сытый голодного не играет

— Я люблю настоящие чувства, — начинает разговор Михаил Васильевич за столиком в днепропетровской кофейне, где мы встретились ради интервью. — Нельзя говорить о настоящей любви, будто рассказывая анекдот. Часто мы видим такой анекдот в театрах, когда на сцене идет «Ромео и Джульетта», а зрители, вместо того чтобы плакать, смеются. Это же не искусство, это издевательство.

Мельник угощает меня шоколадом, себе же заказывает только кофе. В день, когда в его театре идет «Грех», артист не притрагивается к еде.

— Я не могу играть голодного человека, будучи сытым. Нужно все делать честно. Кто его знает, может, в зрительном зале сидит будущий президент страны. И вот во время спектакля у него в сознании щелкнет какой-то тумблер, и человек по-другому посмотрит на мир. И, может, он станет президентом с чистыми руками.

От 54-летнего артиста трудно отвести глаза: притягивают личное обаяние и чувство юмора, благодаря которому Мельник держался на плаву в самые безнадежные для себя годы. Сейчас штат «Крика» состоит из девяти человек: кроме хедлайнера, в театре, как в любом другом, трудятся осветитель, звукооператор, кассир, другие техработники.

Но было время, когда Мельник сам выпиливал из фанеры сиденья для зрителей, лично раздавал прохожим приглашения на первый моноспектакль — «Гайдамаки» по драматической поэме Тараса Шевченко. 23 года назад Михаил приспособил под театр предоставленную ему комнату в музее комсомольской славы. Для артиста, не имевшего тогда в Днепропетровске ни кола ни двора, комната служила и репетиционной базой, и местом ночлега.

На переломе 80-х — 90-х, когда еще не обесценились от нескончаемого цитирования фразы «Все, что не убивает меня, делает сильнее» и «Делай что должно, и будь что будет», Мельник, сам того не осознавая, действовал именно согласно этим принципам. Молодой профессиональный актер, крестьянский сын родом из крошечного села Беево-Коммуна на Сумщине (сейчас исчезнувшего с лица земли) добровольно оставил службу в украинском музыкально-драматическом театре им. Шевченко, куда приехал работать по распределению. Место было не то чтобы хлебное и почетное, но относительно стабильное. Иные будущие корифеи увязают в такой стабильности навеки.

Однако Мельник отказался от нее, не желая, по собственным словам, становиться орудием в руках бездарных режиссеров. Все, что имелось у него тогда, — профессия, полученная в столичном институте им. Карпенко-Карого, фактурная внешность и фанатичное желание сделать свой театр со спектаклями на украинском языке, лишенный заунывных актерских интонаций, без вульгарных рушничков, глечиков, вышиванок. Театр-альтернативу в противовес закостенелым традициям.

Сначала хозрасчетный театр-студия Мельника приносил мизерные деньги — до искусства ли было горожанам в 90-е? Артист едва зарабатывал себе на кусок хлеба. Предлагал людям бесплатно посмотреть спектакль — а в ответ вместо улыбки иногда получал оскорбления. Навсегда запомнил, как незнакомая женщина на улице швырнула обратно протянутое приглашение с криком «Бандеровец!» — только лишь потому, что услышала из уст Михаила украинскую речь, редкую тогда в Днепропетровске. Артисту не раз в отчаянии хотелось все бросить. И только спустя четыре года, в 1993-м, театр взяли под крыло городские власти.

— Сейчас театру предоставили статус академического — выше в Украине просто некуда, — говорит Мельник, — но сотрудники еще не почувствовали себя в другом качестве. «Новую», повышенную, зарплату мы пока не успели получить (разговор состоялся в середине декабря. — Ред.). Хотя в нашей стране я уже ничему не удивляюсь.

Помню конфуз, который произошел при вручении мне государственной премии им. Леся Курбаса (Мельник был ее первым лауреатом. — Ред.). Когда пришла весть о награде, я на радостях заказал банкет в Киеве, рассчитывая оплатить его за счет премии. И вот вручают памятную медаль… А деньги? А в Министерстве культуры денег нет. Сейчас смешно вспоминать, но тогда было не до юмора: поиздержавшись в столице, добирался домой на попутках. Премию же прислали только спустя полгода.

Мельник-старший: художник без рук

— По мне очень трудно мерить мир, — резюмирует Михаил Васильевич. — Приходят делегации, интересуются: «А как вам удалось?…» Но я не хочу, чтобы меня считали неким образцом, чтобы еще кто-то проживал такую же трудную жизнь. Поэтому своих детей я не посмел вовлечь в актерскую профессию. Сын учится на архитектора, а у дочки-школьницы проявился талант к рисованию. Я убежден, что в ней живет душа моего отца, художника из народа.

Именно от отца Михаил унаследовал гордый характер, завидную целеустремленность, прямоту в высказываниях. Если кто-то из зрителей шуршит фантиками или перешептывается (правда, такое бывает крайне редко), может остановить спектакль и рубануть воздух фразой: «Марш отсюда!»

Мельник-старший, биография которого заслуживает, ей-богу, голливудской экранизации, тоже не терпел унижений. И все же любви к людям в нем было гораздо больше, чем обид. До войны сельский музыкант и мастер по изготовлению скрипок, он вернулся с Великой Отечественной полным инвалидом — обе руки ампутированы по локоть, слепота на один глаз и отсутствие слуха: в руках у солдата, чудом оставшегося в живых, разорвалась мина.

Для Миши же, младшего из четверых детей в семье, отец был самым лучшим на свете. Ему завидовали здоровые односельчане. Глава семьи заново приспособился делать всю сельскую работу — косил, сеял, носил воду, ухаживал за живностью. Скидки на инвалидность, поблажек себе не делал. Не мог допустить, чтобы его подворье выглядело хуже соседских.

Мед, собранный на собственной пасеке, Мельники возили продавать в город. На вырученные деньги покупали — и это еще одно чудо — кисти, краски, бумагу. Василий Андреевич сам научился рисовать! Прикреплял к культям специальный бандажик, к нему — карандаш или кисть. Из-под увечных рук выходили уютные сельские пейзажи, портреты Тараса Шевченко, поэзию которого художник очень любил.

— В детстве я часто ездил с отцом, — вспоминает Мельник-младший. — Взваливает с помощью мамы 15 — 20 килограммов меда на плечо и — пешком семь километров до станции. Рисовал отец не ради выставок. Господи, ну какие тогда выставки! Картины писал в основном, чтобы семью прокормить, на заказ, так как слава о необычном живописце разошлась далеко. Бывало, утром ему заказывают картину, а к вечеру она готова.

Отец создал не меньше двух тысяч картин. Но у меня сохранились считаные экземпляры — почти все работы так и остались у покупателей. Небольшая коллекция есть в краеведческом музее райцентра Липовая Долина Сумской области и в школе села Московское, где я учился.

Не хочется держать эти картины вдали от зрителей. Нужно, чтобы люди видели, на что способен человек, удивились этому титаническому труду. Я делал выставку отца в фойе Дома архитектора, и резонанс был хороший. Посетители продолжали идти, и когда выставка закончилась, недоумевали, где же картины. А я ведь не могу устроить постоянную экспозицию — у театра нет своего помещения. Один парень, явно пэтэушник, ходил три дня подряд: «Вы меня извините, но меня переклинило. Это человек, не имея рук, столько сделал?! А я же только водку пить умею. Теперь я в жизни ее не попробую… Даже о пиве забуду».

Прикоснуться к Товстоногову

Превосходный рассказчик историй из жизни своей и литературных героев, Михаил Васильевич — культовая персона в городе. Однако к почестям он относится спокойно. Получив все возможные в Украине наивысшие профессиональные регалии, артист и не думает отгораживаться от зрителей китайской стеной славы. Может обнять на улице незнакомую девушку или парня, которые, завидев кумира издалека, расплываются в счастливой улыбке.

Михаил Мельник:

— Ну а как поступить, если вижу, что они в этом нуждаются! Если человек подбегает ко мне со словами: «А можно к вам прикоснуться?» Я же понимаю это состояние души! Я не забыл, как мне самому хотелось прикоснуться к великому Товстоногову. Если бы не он, я бы не стал тем, кем есть сейчас.

Будучи на третьем курсе, я посмотрел «Историю лошади» в постановке БДТ, гастролировавшего тогда в Киеве. С театром приехал сам Товстоногов. И все как рванули… Я смотрел спектакль, стоя на балконе Театра им. Франко на одной ноге, — другой не было куда ступить. И настолько меня потрясла «История…», отпечаток такой оставила навсегда — мои нынешние спектакли по образному ряду с ней перекликаются, — что когда студенты побежали брать автограф у худрука БДТ, я просто зашел за кулисы и смотрел на Товстоногова, как на живого бога.

Подходит очередь. Видя мою бледность от сильного волнения, Георгий Александрович спрашивает: «Вы себя плохо чувствуете?» «Как никогда прекрасно!» — отвечаю. Обращает внимание на мои пустые руки: «Где вам расписаться?» — «Вы мне уже расписались в сердце навсегда». Товстоногов обнял меня, наклонился — я навеки запомнил запах табака из его рта, прокуренный низкий голос — и сказал: «Молодой человек, вы будете великим актером». Три дня после того разговора я будто на крыльях летал.

Я ведь знаю, как важно, когда авторитетный для тебя человек говорит тебе что-то такое, особое! Помню институтского педагога Нинель Антоновну Быченко. Это — моя судьба. Ей, слава Богу, за 80, а она до сих пор преподает — режиссуру у Поплавского и актерское мастерство в театральном.

Это она запрещала студентам общаться в быту на языке, отличном от того, на котором они говорили на сцене. В то время как другие бегали по генделыкам, мы интенсивно работали в ее актерской мастерской. Это она, Нинель Антоновна, возила нас в Москву на лучшие спектакли в «Современник», Театр на Таганке, потому что настоящая школа была именно там.

Михаил Мельник продолжает учиться и сейчас. В дополнение к своему универсализму в 51 год начал осваивать искусство игры на саксофоне. Чтобы услышать, как играет Мельник, нужно прийти на «Табу» или на лирический спектакль-контакт «Солнце в глазах твоих…», где зрители устраивают свой перформанс: со сцены признаются в любви, делают настоящие предложения руки и сердца.

Любовь — то, что в разных выражениях питает театр Михаила Мельника. В следующем году он собирается выпустить тринадцатый спектакль. Скорее всего, по мотивам новеллы Цвейга «Письмо незнакомки» о томительном счастье безответной женской любви. Очарованный этой историей, Мельник, впрочем, обещает придумать для нее другой финал.

— Она любила его всю жизнь, а он, болван, даже не вспомнил ее лица! Не могу допустить такого развития событий. Поэтому в современной версии все усложняю, по-другому монтирую обстоятельства. Я переживу их по-своему, и пусть зрители переживут их вместе со мной.

 

Данная статья вышла в Еженедльнике 2000  выпуск  №5 (640) 1 – 7 февраля 2013 г.